Rambler's Top100
Юбилею Великой Победы посвящается...
Новости Официально Фотолетопись Слово ветеранам Хроника Пресса
Главная -- Слово ветеранам

    Оккупация. Воспоминания бывших малолетних узников финских концлагерей - в год 60-летия великой Победы

Не греет сырая осина,
Чужая не топится печь,
И вышел запас керосина,
чтоб старую лампу зажечь.
Закрыты все русские школы.
Мать каждым куском дорожит,
И лик поясного Николы
В лучиновом свете дрожит.
Шуршат иноземные флаги,
Скрипят сапоги патрулей.
Деревня - как сумрачный лагерь,
И в окнах не видно огней.
И бьётся о кромку припая
Война тяжелее свинца.
Война громыхает слепая
И весточки нет от отца.

Иван Костин

22 июня 1941 г. мирная жизнь Карелии была прервана начавшейся войной.1 октября 1941 года после ожесточенных боев на петрозаводском направлении части 7-й советской армии оставили город. Согласно донесению политотдела армии одними из основных причин отступления явились отсутствие резервов, превосходство противника в артиллерии, минометах, автоматическом оружии. 1 октября в 4 часа 30 минут утра части финской Карельской армии вошли в Петрозаводск. В тот же день государственный флаг Финляндии был водружен над правительственным зданием.

На момент оккупации в Петрозаводске проживало около 5 тысяч человек населения. Еще свыше 14 тысяч жителей близлежащих районов было помещено в дальнейшем в концентрационные лагеря для мирного населения, расположенные в черте города. В оккупированном Петрозаводске, получившем название Aanislinna ("Онежская крепость"), утвердилась финская система правления, действовавшая около трех лет. Карельский фронт в годы войны был самым большим по протяженности, он действовал с осени 1941 до конца 1944 года, а его воины первыми открывали знаменитый Парад Победы на Красной площади в Москве. Наступательная операция, которую войска фронта провели 60 лет назад под руководством маршала Кирилла Мерецкова, стала яркой страницей в летописи Великой Отечественной войны и истории края.

21 июня 1944 года советские войска начали Свирско-петрозаводскую наступательную операцию с целью освобождения Южной Карелии, в том числе, столицы республики. С юга на город с боями продвигалась 7-я армия, с севера - 32-я армия. Успешное наступление наших войск заставило финское командование начать поспешный отход из Петрозаводска.

Утром 28 июня 1944 года группа десантников Онежской военной флотилии высадилась в районе Уйской губы, а затем в 11 часов 30 минут вошла в Петрозаводск. Лейтенант Н.Д.Капустин, командир катера, вошедшего в Петрозаводскую губу первым, так вспоминал об этом событии: "Мы видели горящие дома, пристань и другие сооружения. Улицы города хорошо просматривались, они были безлюдны. И вдруг мы увидели множество людей, которые бежали в сторону порта, к горящему пирсу. После некоторых колебаний мы решили, что это жители города бегут нам навстречу". 29 июня в Петрозаводск вошли передовые части 368-й и 313-й стрелковых дивизий. В тот же день Москва салютовала советским воинам, освободившим Петрозаводск.

Так столица Карелии была освобождена от финской оккупации. Предстояла огромная работа по восстановлению города, подвергшегося сильнейшим разрушениям. Постепенно Петрозаводск возвращался к мирной жизни, залечивал раны, нанесенные войной.

Вот что пишут об оккупации Карелии во время войны финны Юссила, Хентиля и Невакиви в книге "Политическая история Финляндии 1805-1995 гг." (русское издание 1998 г.): "Финны считали себя освободителями Восточной Карелии: казалось, наконец-то идея родства народов обретает реальное воплощение. Четвертая часть проживающих в Восточной Карелии (85 тысяч человек) не покинула родных мест (имеется ввиду - не ушла с Красной Армией). Большинство из них, однако, относилось к финнам в основном так же, как всегда относятся к оккупантам. Финны развернули среди соплеменников активную миссионерскую деятельность, опираясь главным образом на церковь и школу. Часть русского населения Восточной Карелии (максимум 20 тысяч человек) была отправлена в концентрационные лагеря, в которых питание было особенно плохим".

Сказать, что страшными были года 1941-1945 ХХ века - это не сказать ничего. Уже прошло более 60 лет с той поры, но те, кто пережил этот ужас, уже не могут избавиться от него никогда.

Так, в Карелии существует общественное движение бывших малолетних узников фашистских концлагерей, у которых наконец-то появилась возможность в полный голос заявить о своих попранных правах и изломанных судьбах, привлечь внимание государственных органов для содействия в решении самых неотложных вопросов. И многие из них за эти годы были решены.

60 лет назад Карелия была освобождена от жесточайшей немецко-финской оккупации. Тысячи узников шести концлагерей Петрозаводска дождались в тот июньский день желанного счастья свободы. Многим до этого дня дожить не пришлось. Нечеловеческие, запредельные страдания выпали на их долю. А те, кто выжил, и кто живёт и здравствует сегодня, день этот отмечают наряду с самыми примечательными датами. По данным Союза бывших малолетних узников концлагерей, в Карелии сегодня насчитывается не менее трех тысяч человек, лишенных когда-то детства и отрочества. Каждый из них - живой свидетель тех горестных лет и хранитель того отрицательного опыта выживания, который трудно носить только в себе самом. На протяжении всей жизни эти люди всей душой тянулись к добру и свету, как подлесок тянется к теплому солнцу...

Общественное движение бывших несовершеннолетних узников фашистских концлагерей в Карелии началось с мая 1966 года, когда в газете был опубликован снимок военного корреспондента Галины Санько, сделанный ею в освобожденном Петрозаводске в июне 1944 года, где у колючей проволоки стоит группа детей, а на столе прикреплён щит с надписью: "Вход и выход, и разговор через проволоку запрещен под угрозой расстрела".

Дети-узники 6-ого лагеря в Петрозаводске, 1944г. - снимок военного корреспондента Галины Санько

Дети-узники 6-ого лагеря в Петрозаводске, 1944г. - снимок военного корреспондента Галины Санько

Снимок стал широко известен, послужил символом узников концлагерей, был представлен на Нюрнбергском суде над военными преступниками как доказательство.

В июне 1988 года на 2-ом съезде бывших малолетних узников фашизма впервые прозвучали слова признания к людям трагической судьбы - бывшим узникам нацистских концлагерей и слова покаяния за долгое непризнавание подвига выживания в жестоких условиях неволи. Ныне эти слова произнесли Генеральный канцлер Германии Герхард Шрёдер и Президент России Владимир Путин к 60-летию освобождения концлагеря Освенцим.

В Карелии первая встреча бывших узников финских концлагерей состоялась в сентябре 1989г. по просьбе Хельге Сеппяля - финского военного историка, бывшего солдата оккупационных войск в 1942 году в Петрозаводске, издавшего в Финляндии в 1989 году книгу "Финляндия - оккупант 1941-1944". По словам директора НИИ Йохана Бекмана, работа Хельге Сеппяля необычна тем, что в ней прямо и чётко, на основе неопровержимых документов рассказывалось о деятельности финских оккупантов в Карелии в 1941-1944 г.г.: приведено тщательное описание расовой дискриминации, сведения о концентрационных лагерях для лиц славянской национальности. Эти лагеря на практике были лагерями смерти. Описаны жестокий режим содержания и наказаний, голод, высокая смертность. Работа Сеппяля доказала, что финская оккупация носила фашистский характер.

Финские военные показывают германским союзникам лагерь N5 (Пятый посёлок), Петрозаводск, 1942

Финские военные показывают германским союзникам лагерь N5 (Пятый посёлок), Петрозаводск, 1942

Ровно тысячу дней люди томились в неволе, находясь под властью оккупантов. Но память о тех мрачных годах в душах бывших малолетних узников неистребима. В концентрационных лагерях содержались как семьи, так и одинокие люди, выселенные из Заонежского и Кондопожского районов, Вознесенья и Подпорожья Ленинградской области, не говоря уж о городских жителях, не успевших эвакуироваться.

Возвращаться к пережитым страницам жизни всегда нелегко. А к таким - где каждая строка ранит и бередит душу, нелегко вдвойне. Однако в юбилейный год Победы в Карелии вышла книга "Пленённое детство", составленная заслуженным работником культуры России и Карелии Иваном Костиным и председателем Карельского Союза бывших малолетних узников Клавдией Нюппиевой. В этой книге опубликованы воспоминания тех, кто в годы вражеской оккупации оказался со своими семьями или в концентрационных лагерях, или в иных местах принудительного содержания. Война и оккупация отняли у них детство, право на учёбу и даже на саму жизнь. Но не смогли отнять веру в Победу нашего народа, в силу своего духа. Они выстояли, а значит - победили!

Приведу некоторые выдержки из правдивых воспоминаний, можно отметить, последних свидетелей Великой Отечественной войны, свидетельствующих о бесчеловечном отношении даже к детям.

Михаил Марин, Петрозаводск: "Здесь все было вытоптано, утрамбовано и словно отцементировано сотнями сапог и ботинок. Здесь не то, что цветку - самой неприхотливой травинке не за что было зацепиться, не во что пустить корни. И вдруг шестилетний житель концентрационного лагеря увидел за колючей проволокой это маленькое манящее чудо, цветок, которому он не знал названия. И он потянулся за ним, забыв обо всем на свете. Где ему было в те минуты помнить о строжайшем запрете лагерных властей: под угрозой расстрела не покидать пределов лагеря. Его сухонькое исхудалое тельце скользнуло под проволоку; и тут на мальчика обрушился град ударов. Резиновая плеть надзирателя только тогда перестала опускаться, когда его тщедушное тельце покинули последние признаки жизни".

Аркадий Ярицын, Петрозаводск: "Много лет после освобождения, да и теперь ещё иногда, как только закрою глаза, вижу перед собой ряды колючей проволоки с часовыми на вышках. Передо мной проходят исхудалые лица женщин и измождённых мужчин, детей с потухшими глазами, одетых в тряпьё. Вижу страшную вывеску с предупреждением о расстреле. Из дома, что и сегодня стоит на улице Олонецкой в Петрозаводске, время от времени доносились страшные крики. Там истязали и пытали людей. Туда доставляли виновных в нарушении лагерного режима или тех, кого охранники считали таковыми по своему усмотрению. Новоявленные палачи, не считаясь с девической стыдливостью, не слыша детского плача, срывали со своих жертв одежду и избивали резиновыми плётками. Такому избиению мог подвергнуться каждый, ибо никто не мог предвидеть, к чему придерётся надзиратель".

Виктор Николаевич Волков привлекает цепкой своей памятью и поныне живущей обидой, болью не утихающей, не прощением тех, кто отнял у него три года детства: "Вот этот страшный дом. Улица Олонецкая, 2. Штаб лагеря - некоторые звали комендатурой. Тут наша колонна остановилась. Вышли начальники. Сделали перекличку. Волковы! Мой отец - на костылях, сестре Вале - 5 лет, мне - 8. Раечка у мамы на руках, ей один годик. Объявляют - нельзя выходить из лагеря, взрослые будут работать каждый день, продукты будут выдаваться раз в неделю. Каждая семья имеет право занять только одну комнату.

Пошли мы по улице Олонецкой, стали спрашивать, где есть жильё. Вышли на улицу Чапаева, увидели большой деревянный дом на пустыре. В том доме нашлась комнатка: три на три метра на пять человек.

Был декабрь 1941 года. Крики, гам, стоны, солдаты финские с винтовками. Вещи все отобрали, разрешили взять только то, что смогли унести в руках - одежду и одеяло. Назавтра погнали мать на разгрузку дров, на разборку кирпичных разбитых зданий. Однажды послали на переборку картошки…

…Вот здесь у комендатуры их обыскивали. Мама спрятала в пучке густых волос под платком одну картофелину. И финский солдат нашёл её. Маму били розгами, плётками. На ночь бросили в холодный сарай, все его звали штрафной будкой. Вот тут он стоял, этот карцер, теперь тут огород. Мы, дети, пришли к будке, просили отпустить маму, сестрёнки плакали, но финны её не выпустили. Только назавтра она пришла окоченевшая, вся спина в кровоподтёках и синяках.

Из продуктов главный продукт, конечно, была мука. Но это была не мука! Это была молотая белая бумага с добавкой муки. Хлеба, коржа из неё нельзя испечь, хоть ты удавись, не получалось. Мы варили эту муку, глотали серый клейстер, который щёлкал на зубах, прилипал к нёбу. Как мы ждали весну! Скорее бы увидеть, сорвать травинку, съесть. Когда трава пошла, её тут же всю съедали, огороды были голые, чёрная земля. Первой съедали крапиву, затем клевер.

От голода, от грязной травы началась дизентерия. В лагере появился врач Богоявленский. Его палка ходила по спинам тех, у кого плохо убран двор, грязно в уборной. Маму стали гонять на рытьё траншей. Рядом с кладбищем рыли, а затем возили туда мёртвых. Утром по лагерю едет телега-ящик, собирает умерших за ночь.

Летом парней, которым исполнилось 15-16 лет, финны отправили на лесозаготовки. Вернулись к зиме - кожа да кости. Многие после померли от чахотки...

- Вспомните радостный день.

- Режем крапиву, руки горят, при наклоне темнеет в глазах от холода. Вдруг слышим стук на дороге. Мы уже знали эту музыку. Финны гонят наших военнопленных. Худые, страшные. Идёт колонна, стучат деревянные подошвы, конвоиры покрикивают. Проходят мимо нас. Мы стоим, как вкопанные, глядим. И вдруг один в зимней шапке сунул мне сухарь чёрный и прошептал: "Немцев разбили под Сталинградом. Радуйся, сынок…"

Ленина Макеева, Петрозаводск: "Когда началась война, отец уверял нас, что долго она не продлится, и отправил семью в его родную деревню Шангостров, где жила его мать, моя бабушка. Но война туда пришла быстрее, чем в Петрозаводск. Мы пытались уйти от наступавшего противника и отправились в сторону Свири. Мне было пять с половиной лет, а братику Юре - три с половиной. Я вела его за руку. Мы ушли в лес. С нами шли и другие деревенские семьи. Кончилась еда. Некоторые из женщин пошли на брошенные колхозные поля накопать картошки. Но тут появились финские разведчики. Так мы оказались в плену.

Мама была беременной уже на последнем месяце и в деревне родила двойню девочек. А через некоторое время нас разместили в домах барачного типа, которые были уже обнесены колючей проволокой. Семья наша выросла. Нас было уже пятеро, и с нами из деревни приехали бабушка и дедушка. Поселили нас в комнате на 15 квадратных метрах, и было в ней пять семей. В общей сложности 21 человек. В условиях голода, холода, без медикаментов люди вымирали целыми семьями. Не обошло это горе и нас. Один за другим умерли бабушка и дедушка. Организм мамы тоже ослаб, и она заболела куриной слепотой и малокровием. Мои маленькие сестрички Галя и Нина, не получая даже материнского молока, тоже умерли. Мы с мамой остались вдвоём. И не знаю, что было бы с нами, если бы не девочка-подросток 14-летняя Римма Гуляева, ныне Иванова, родом из той же деревни Шангостров. Вместе с взрослыми она тоже выходила на работы. Благодаря своей сноровистости умела найти то у финнов, то среди местного населения что-нибудь съестного. И непременно делилась с нами. Я очень признательна ей за это. Римма Ивановна сейчас живёт в Петрозаводске. Получает маленькую пенсию. Это было участью большинства бывших малолетних узников. Теперь, слава богу, у нас имеется ощутимая прибавка к пенсии, и жить стало всё же немного легче. Карельский союз узников, как в былые годы, так и сегодня, добивается, и в ряде случаев небезуспешно, тех социальных льгот, которые нам положены по закону".

Николай Маркелов, Петрозаводск: "…Помню серый унылый барак. То было бревенчатое двухэтажное здание, комнаты которого были разделены на небольшие клетушки. В одной из них и разместили нашу семью: моя мать Наталья Харламова, её сестра Ирина, дед с бабушкой и нас четверо детей, из которых самым маленьким был Юра. Ему не исполнилось и трёх лет. К сожалению, в лагере он помер… Это был лесной лагерь. Мать и тётя ранним утром под конвоем уходили на работу и возвращались обессиленные, мокрые, голодные и холодные. А мы, дети, целыми днями тоже в холоде и голоде томились в запретной зоне, и нам даже не хотелось ни во что играть. Поэтому с полным правом я могу сказать, что наше горестное детство было перечёркнуто не столько самой войной, сколько невыносимым лагерным бытом, который создали для нас финские оккупанты".

Малолетние узники на фоне их барака после освобождения Петрозаводска

Малолетние узники на фоне их барака после освобождения Петрозаводска

Иван Костин, Петрозаводск: "Удивительную историю своей любви и начала семейной жизни рассказал мой давний товарищ журналист Юрий Ванин. Со своей женой Валентиной он познакомился в 6-ом лагере. Родители детей, которым было по 4-6 лет, оказались в соседних комнатах барака. Семью Валентины - Куприяновых - привезли в лагерь из Сенной Губы. Ванины - тоже заонежане, но в предвоенные годы жили в городе. Прошли годы, и дети, ставшие молодыми людьми, встретились под крышей одного учреждения: оба стали работать в Областном комитете комсомола. Разговорились и выяснили, что они не просто земляки, а целых три года пленённого детства провели под общей крышей лагерного барака. Потерянное детство. В нём не было даже места простейшим играм, если прятки от охранников можно было считать игрой. А теперь уже общие жизненные и служебные интересы сблизили и подружили их.

…Ещё, наверное, никому не удавалось подсмотреть, как раскрывается трепетный цветок любви. И когда Юрий впервые, придя на свидание, преподнёс Валентине букет роз, она печально-задумчиво сказала: "Спасибо, милый, но их стебли с шипами мне напоминают колючую проволоку"…

Мог ли человек, пишущий стихи, пройти мимо такого потрясающего образа. И в тот же вечер я написал такие строки:

Не покупай мне, милый, розы.
Ты должен помнить, что они
В душе рождают только слёзы,
Как вспомнишь лагерные дни.
Мне их шипы - ты знаешь лучше -
Напоминают до сих пор
Ряды натянутых колючек,
На нас глядевшие в упор.
…За ними простиралась воля
в своей немыслимой красе…
Ты принеси мне лучше с поля
Букетик в солнце и в росе".

Екатерина Данченко, Петрозаводск: "У каждой из нас был свой номер, пришитый к пальто. Мой - 116. Утром и вечером - проверки. Перед уходом в лес на работы дадут похлёбки из ржаной муки и кусочек хлеба - всю дневную норму. Пока ведут до работы, всю и съешь. Обеда не было. Вечером варили что-то наподобие супа с гнилой картошки. Работа была тяжёлая. Пила длинная, непослушная, а силенок мало. Суточную же норму, нам, 15-16-летним девчонкам, нужно было сделать. Работали через силу.

Жили без света. Постоянно ощущался голод. И когда вечерами лежали на нарах, мечтали только о скорейшем освобождении от этой каторги и о том, чтобы досыта поесть.

…И не могу забыть один трагичный случай. Наш охранник вместе с нами сидел у костра, а его винтовка лежала рядом с ним. Одна девочка из Заонежья, молоденькая и красивая, взяла ради озорства винтовку и со словами "Я умею стрелять" произвела выстрел в воздух. Взбешенный финн выхватил у неё оружие и выстрелил в неё. Убил наповал.

Голову в бане принуждали мыть карболкой. Бельё прожаривалось. В помещении ставились чугуны с горящей серой. Воздух был настолько непереносимым, что терялся голос. Непослушных, не желавших проходить такую санобработку, били плётками, а остальных выгоняли смотреть на это зрелище, чтобы было неповадно".

Лагерь N1 в оккупации у финнов. Мед.Гора, 1942-43г.

Лагерь N1 в оккупации у финнов. Мед.Гора, 1942-43г.

Антонина Натарьева, Петрозаводск: "…В лагере каждую неделю - баня. Но необычная это была баня, и люди её боялись, словно огня. Её окрестили "прожаркой". От такой "прожарки" с густым настоем хлорки многие теряли сознание, в том числе и мы с Валей. Но раньше отведённого на помывку времени никто не имел права выйти из бани. Наши же лохмотья "прожаривались" в другом помещении, потом выкидывались на улицу. В толпе не так-то просто было найти свою одежду".

Раиса Филиппова, пос. Элисенваара: "Когда мне исполнилось 11 лет, я с семьёй оказалась в 6-ом петрозаводском лагере на Перевалке. Чтобы не умереть с голода, приходилось проникать в город. У кухонь или солдатских казарм нам, детям, иногда что-либо перепадало. А в город проникали разными путями. Иногда пролезали через проволоку, а когда у ворот стоял добрый охранник - пропускал.

Невдалеке от леса находился финский госпиталь. Подойдём к окну и начнём просить хлебушка. Иногда солдаты бросали, а бывали случаи, когда над нами смеялись и вместо куска галеты бросали бог знает что.

Однажды мы возвращались из города в лагерь. Выпустил нас через ворота охранник, который особых препятствий не чинил. А вот когда мы вернулись обратно, на вахте стоял уже другой охранник, и он сдал нас в комендатуру. Нас отвели в сарай, где стояли длинные скамейки, положили на них и резиновыми плётками нанесли кому по 15, кому по 25 ударов. После такой порки матери нас на руках относили в бараки. Не выдержав голода и жестокостей лагерной жизни, некоторые из моих братьев и сестёр умерли. Другие - спустя годы…"

Когда Александра Вострякова из Петрозаводска попросили рассказать о тех временах, он сказал: "Я глубоко взволнован, и нет особой охоты вспоминать лагерное прошлое. Но кое-что по просьбе расскажу.

Родом я из деревни Кут-Лахта Лодейнопольского района Ленинградской области. Из дома нас привезли в лагерь Ильинский 17 сентября 1941 года. Из вещей у нас было то, что на себе, а хлеба, как говорится, что в животе. Всё, что осталось в доме, взяли финны. А дома разобрали и увезли на сооружение землянок и укреплений. Скот отобрали для своего пользования.

Территория нашего лагеря была огорожена колючей проволокой. Охранялась патрулями, а на вышках по периметру стояли дозорные. Жило нас в комнате 16 человек. Клопы и тараканы не давали покоя. Когда в доме был покойник, появлялись крысы. Умирали многие, особенно в конце 1941 и в начале 1942 годов. Комната отапливалась дровами, а вечерами освещалась лучиной. Хлеба давали по 100 граммов в день и по 300 граммов картофеля. Сколько-то крупы. Одежда и обувь изнашивалась до такой степени, что люди ходили босыми и полураздетыми.

Годы детства для нас были не просто трудными, а мучительно-унизительными. Детей к работам привлекали с 12 лет и как могли, унижали. Красный Крест, может быть, кому-то и помогал, но наша семья, как и всё население барака, этой помощи не видела. И лишь когда немцы под Сталинградом потерпели сокрушительное поражение, отношение финнов к лагерникам несколько изменилось. После выхода из лагеря я весил 40 кг, когда потом призывали в армию - 58, а при увольнении - 78 кг…"

Владимир Михайлов, Харьков: "Летом 1944 года наступавшие войска Маннергейма подвергли интенсивным бомбёжкам и артобстрелам железнодорожный мост через реку Свирь, в трёх километрах от которой стоял наш дом. Мы устремились в лес в юго-западном направлении от Подпорожья. Вырыли землянки. Ночью было хорошо видно зарево пылающего Подпорожья. Немцы нас заметили с самолётов по нашим кострам. Финские наступающие части вывели на дорогу, и повели в сторону станции. Так начался наш плен, который продолжался до лета 1944 года. Поначалу нас разместили в деревне Усланка на берегу всё той же Свири, где уже было немало таких беженцев, как и мы. А там уже распределяли по лагерям. Так, гостившие у нас тетя Вера из Ленинграда и её дочери Тамара шести лет и трёхлетняя Лариса попали в Ведлозеро. А мой друг Боря Ромашов при живых родителях оказался усыновлённым бездетной финкой. Мне всё же повезло: оказался с родителями в петрозаводском лагере №3. У меня имеется документ из военного архива Финляндии, в котором в графе "ближайшие родственники" стоит знак вопроса. Возможно, и я рассматривался лагерной администрацией в качестве кандидата на усыновление.

У отца открылся туберкулёзный процесс, и нас троих отселили в деревушку Готнаволок, где мы спаслись от голодной смерти дарами природы. А отвары шиповника помогли организму отца окрепнуть. В лагере паёк был очень скудным. Пища - несносного качества. Все ели, ничем не брезгуя, даже подножной травой…

Время от времени над лагерями появлялись наши самолеты и сбрасывали листовки. Несмотря на строжайшие запреты, некоторые из них мы подбирали. Одна - от 3 марта 1944 года - хранится у меня до сих пор…

После освобождения на месте своего дома мы нашли пепелище. Я был свидетелем следов многочисленных варварств оккупантов. Спустя много лет после всех этих событий я решил провести некоторое историческое исследование, - чем обернулась оккупация для мирных жителей нашей республики, по злому року судьбы оказавшихся в концлагерях, тюрьмах и других местах принудительного содержания. И вот что получилось. В шести петрозаводских лагерях 1941-1942 годов содержалось 35 тысяч граждан, проживающих на территории Карелии и Ленинградской области. Кроме того, подобные лагеря были и в районах Карелии - в Медвежьегорске, в пос. Ильинском Олонецкого района, в Кутижме и в Киндасово Пряжинского района, в Орзеге и в Вилге Прионежского, а также многие местные концентрационные пункты для содержания граждан перед отправкой их в лагеря. Возраст детей был разный. Дети с 15 лет отбирались у родителей и направлялись в трудовые лагеря, которых было немало на оккупированной территории Карелии.

Ущерб, нанесённый малолетним узникам оккупационным режимом, можно обозначить по таким категориям:

  1. смертность, которая преследовала бывших малолетних узников в результате голода и холода и различных заболеваний без медицинской помощи, что сказалось на их здоровье в последующие годы
  2. инвалидность
  3. принудительный труд
  4. разрушение семей
  5. физические увечья
  6. этническое неравноправие

Уровень смертности во всех шести петрозаводских концлагерях в этот период был необычайно высок. Он был даже выше, чем в немецких лагерях, где смертность достигала 10%, а в финских - 13,75%.

В первоначальный период лагерной жизни люди вымирали целыми семьями. Только за один первый год число узников в лагере №5 сократилось на одну четверть. Если в 1941 году в этом лагере насчитывалось до 8000 человек, то к середине 1942 года было уже 6000 человек. За три года - наполовину. Ежедневно в каждом лагере умирало до 20-25 узников. Особенно высокая смертность была в Кутижемском лесном лагере.

В каждом лагере работала похоронная команда. Трупы складывали в сараях и отвозились на кладбище "Пески". В каждую траншею укладывалось до 40 трупов. Грудные дети умирали один за другим. Голод косил детей в первую очередь. Но и питьевая вода отпускалась по норме. Основной рацион заключённых состоял из баланды серой ржаной муки. Вместо хлеба выдавали, как правило, подпорченные галеты. И только работа Красного Креста, когда дело уже шло к освобождению, положение с питанием несколько улучшила.

Из-за отсутствия мыла и моющих средств для помывки в банях и стирки белья проводилась в принудительном порядке "прожарка" как самих людей, так и их одежды. Эта "прожарка" для многих, ослабших физически, становилась похлеще многих наказаний. Процедура с паром и карболкой при высокой температуре длилась 30-40 минут. Многие её не выдерживали и теряли сознание.

У заключённых проводился принудительный отбор крови. На этот счёт имелось немало показаний. Случаи насилия и издевательств над узниками были явлением повседневным. Так, управляющий хлебозаводом некий Рачкала за малейшую провинность сажал заключённых в чаны с холодной водой. Финский врач Колехмайнен вместо лечения нередко занимался истязанием людей. Бездетным финкам, мужья которых погибли в войну 1939-40 г.г., разрешалось усыновлять русских пленных детей.

Чаще других следовали наказания за самовольный выход за пределы лагеря. И поскольку эти требования нарушали именно дети и подростки, которых голод гнал в город в поисках пропитания, их тоже наказывали по всей строгости. Сажали в холодную будку, били резиновыми палками, нередко даже стреляли по ним. Многие дети были ранены и даже убиты. Лагерные охранники как могли, изощрялись в своих издевательствах. Так, лейтенант Салаваара во 2-ом лагере выгонял больных людей на работу с помощью плётки. Сержант Вейкко заставлял детей хлестать друг друга плёткой.

Развивая идеологию Великой Суоми до Урала, оккупанты планировали выселение славянского населения за административные границы территории, которая по их плану будет принадлежать Финляндии. На каждого узника была заведена личная карточка. В ней, наряду с другими данными, учитывалась и этническая принадлежность.

Узники делились на две основные категории:

  1. карелы, финны, вепсы, ингерманландцы, эстонцы
  2. русские, украинцы, белорусы…

Личные карточки на лиц первой категории практически не заводились. Как правило, в лагерях они не размещались, а просто находились на оккупированной территории, имея на руках соответствующие паспорта и карточки для повышенной нормы получения продуктов".

Клавдия Рогозина, Петрозаводск: "Маршал Карл Маннергейм, командовавший всеми вооружёнными силами Финляндии, конечно, личность историческая. Но лучше бы мне с ним было познакомиться в другое время и при других обстоятельствах. Моё знакомство с главным военным чиновником Суоми состоялось за колючей проволокой в петрозаводском лагере №5 (нынешний Пятый посёлок), когда он летом 1943 года приезжал в наш город из Финляндии.

…В лагере работали даже дети. Сестра моя ткала дорожки, я плела лапти, брат - корзинки. Однажды нам выдали вместо пайкового хлеба муку, в которой оказалось много червей. Для просеивания муки брат проделал в дне консервной банки небольшие дырки, и получилось ситечко. Занимались мы, значит, этим невесёлым делом. Вдруг в нашу комнату вошёл высокий усатый военный в нарядном мундире. Я уже слышала, что в лагерь приехал маршал Маннергейм, и поняла, что это он и есть. Поздоровался со мной и с братом за руку и сказал по-русски: "Здравствуйте!". Посмотрел на наше занятие и спросил: "А это что, чем вы занимаетесь?" Я ответила, что выдали на семью норму муки, а в ней - черви. И даже показала, сколько их было отсеяно. Не мука, а мука, господин Маннергейм! Наверное, этот приезд Маннергейма хоть немного повлиял на жизнь лагеря. С тех пор нас стали кормить получше. И такой муки уже не выдавали.

Вера Гаврилина, Петрозаводск: "…Иногда меня молодые люди спрашивают, в какие игры вы там играли? И я неизменно отвечаю, что в лагере у нас не было детства. Мы были маленькими старичками и старушками, и у нас была единственная "игра" - прятки от охранников и надзирателей. Жили надеждой на освобождение".

Галина Чапурина, Петрозаводск: "Мои две старшие сестры 14 и 17 лет умерли в лагере от истощения. Я же каким-то чудом выжила. Наверное, мне отдавали последние крохи и ценой своей жизни спасли мою. Впоследствии мама не раз вспоминала, как я постоянно просила есть. В заточении за колючей проволокой я оказалась трёхлетним ребёнком в петрозаводском 2-ом лагере.

К тому времени, когда над нашим городом засияло солнце свободы, мне уже было шесть лет, и я многое начинала понимать, и многое осталось в моей памяти…"

Сергей Кирилин, деревня Падмозеро в Заонежье: "Когда началась оккупация, мы жили в Заонежском районе в деревне Падмозеро. В апреле 1942 года нас выселили в деревню Онежены. Мать мою отправили на строительство дорог, а я всю войну оставался с дедом. Потом из Онежен нас переселили в Тявзию, затем в Палтегу, а в 1943 году в деревню Медные Ямы. Всё имущество у нас отняли, мы остались голые, босые и голодные. Ели траву, кору, разбавляя мукой, которую давали по 200 граммов наполовину с бумагой. Ходить по деревне было запрещено. Полиция избивала по любому поводу. В 1942 году меня зверски избил помощник земельной комендатуры в Палтеге известный изувер карел Хойяр. В 1943 году я подвергся избиению начальником полевого штаба Симолой в деревне Великая Нива. Симола был крайне жестокий человек. У них при себе всегда была резиновая плётка, которой они "угощали" нас с удовольствием. Вот так нам жилось, детям, - нынешним старикам…"

Анна Лукина, учительница Яндомозерской школы: "Мы собирали мох, сушили, толкли и делали лепёшки. Из берёзовых опилок варили кашу, из соломы пекли хлеб. Такая пища истощала организм, и люди умирали целыми семьями. Голодной смертью погибла семья Калининых из деревни Есины, умерли Николай Лукин, Андрей Стафеев, Андрей Фепонов и много других. Большинство жителей деревни Типиницы умерли от голода. Весной 1942 года смертность в Яндомозере была настолько великой, что не успевали выкапывать могилы. В деревне Усть-Яндома несколько покойников долгое время лежали непогребёнными. Финны глумились над голодными. Когда истощённые люди приходили просить хлеба, они избивали их. Колхозника Чуркина финны поставили на пахоту. 12 дней он работал без куска хлеба, падая от истощения. "Дайте хоть немного рыбы", - попросил он у коменданта. Комендант Липасти рассвирепел. Он схватил человека за шиворот и столкнул со второго этажа. Затем сбежал сам с лестницы и избил лежащего до крови. Потом Чуркина отправили в концлагерь, где он и умер.

Бывший малолетний узник, ныне полковник внутренних войск петрозаводчанин Виктор Петрович Вишневский, снимок 2005 года (личный архивВ.Вишневского)

Бывший малолетний узник, ныне полковник внутренних войск петрозаводчанин Виктор Петрович Вишневский, снимок 2005 года (личный архивВ.Вишневского)

Виктор Петрович Вишневский, Петрозаводск: "Моя мать, Вишневская Клавдия Николаевна, была эвакуирована с сыном - моим старшим братом Вячеславом, в Заонежье. Я родился в концлагере в марте 1942 года. Я вместе с мамой и старшим братом находился в Космозеро в трудовом лагере Л-55, где мама работала на строительстве дорог. Было трудное время. Ели траву, кору разбавляли мукой, добавляли опилки и пекли такой "хлеб". Старший мой брат выжил, потому что мама кормила его и меня грудным молоком. Только вера в Победу помогла выжить нашей семье в то тяжёлое время".

Лидия Кварацхелия (Соловьёва), Петрозаводск: "…Нашему поколению детей-узников концлагерей несладко пришлось и после освобождения. Унижали, называли лагерниками, предателями. 70% бывших малолетних узников получили образование 7 классов, 20% - среднее специальное и всего 10% - высшее, в основном заочное. Бывшие малолетние узники в основном работали на низкооплачиваемых физических работах, а потому при большом трудовом стаже в 45-50 лет заработали очень низкую пенсию. 70% мужчин-узников к настоящему времени уже умерли".

Нина Абрамова, село Великая Нива: "Мне было неполных шесть лет, когда в мою родную деревню Великая Нива ворвались фашисты. Нас под конвоем увезли в деревню Харлово и поселили в одну комнату с несколькими другими семьями. Мне и моему брату Юре иногда не разрешали даже спускаться с кровати, на которой мы с мамой втроём и спали. А маму каждый день угоняли на принудительные работы. Жили мы впроголодь - это я точно помню. И чтобы испечь хлеб, мама добавляла в муку молотую кору деревьев, опилки. Весной мы тайком собирали на полях мороженую картошку, внутреннюю жижу этой картошки мама выливала на сковородку, - так получались "блинчики"…

…Воспоминания все эти мне даются нелегко ещё и потому, что статус малолетнего узника фашизма ни мне, ни брату так и не присвоили. Обидно вдвойне, потому что мои сверстники и товарищи по несчастью, которые жили в соседних домах в точно таких же условиях, этот статус получили. Я сама до сих пор плачу, вспоминая холодные глаза судей, которые даже слушать не стали моих доводов - им было это неинтересно и ненужно: решение об отказе уже было принято "гуманным судом". Нам известно, что власти сделали ставку на сокращение числа льготников, а бывшие малолетние узники Заонежья первыми попали "под нож". Опять отыгрываются на беззащитных стариках, лишая их мизерных пособий и льгот. Но пусть эти издевательства останутся на совести тех чиновников. Им воздастся…"

Не все вопросы социальной поддержки бывших узников ныне решены. По указу Президента РФ от 12 октября 1992 года категория бывших малолетних узников несколько расширилась. По этому указу ими были признаны и многие дети военной поры, кто провёл эти годы в оккупации, в местах принудительного содержания под надзором финских комендатур.

Наиболее остро стоит проблема непризнания Российским фондом "Взаимопонимание и примирение" претендентов на выплату компенсации за пребывание в концлагерях от Германского фонда "Память, Ответственность и Будущее" бывших узников финских концлагерей, созданных на оккупированной территории Карелии союзницей фашисткой Германии - Финляндией. На обращение к Президенту России пока нет ответа. Союз обращался к Президенту Финляндии госпоже Тарье Халонен, но получил отказ в выплате компенсации со ссылкой на мирный договор 1947 года, в котором нет требований СССР о выплате компенсаций гражданам, пострадавшим от Финляндии. Своим гражданам, пострадавшим во время Второй мировой войны, финляндским государством компенсации выплачены. Совет Карельского союза бывших малолетних узников решил обратиться в Европейский суд по правам человека против финляндского государства. Военные преступления не имеют срока давности. За нарушение прав человека положена компенсация.

Колючая проволока
Давно последний бой окончен.
Но там, где вся в цветах земля,
Она лежит в предсмертных корчах,
Как недобитая змея.
Ромашкам беззащитным больно
От ядовитых жал её.
И птахи малые упорно
Вблизи не вьют гнездо своё.
Я видел сам: с букетом пёстрым
Бродил мальчонка по лугам,
Но вскрикнул вдруг от боли острой
И уронил букет к ногам.
Мы землю любим в росах, в травах,
Мы не забыли злых годин…
И снова проволокой ржавой
Её опутать не дадим.
     Олег Мишин

…Возчик гробов А.Коломенский делал записи, увозя умерших: "В месяц их было от 80 до 170. За семь месяцев с мая по октябрь 1942 года из одного 5-ого лагеря было вывезено 1015 покойников, а за год около 2000. А таких лагерей в Петрозаводске было шесть. В Кутижме, где узники работали на лесозаготовках по три месяца, смертность была особенно высока. За 5 месяцев 1941-1942 годов из 600 человек в лагеря Петрозаводска вернулись 149 человек…"

Вот что пишет в книге "Трагическое Заонежье", также вышедшей в год 60-летия Победы в Карелии, Василий Лукьянов: "Нам, славянам, только в Петрозаводске режим Маннергейма "обеспечил" 30 тысяч мест в концлагерях и 16 тысяч могил на кладбище в Песках. Вдумайтесь, 16 тысяч мужчин и женщин! Всего в Карелии погибло от голода, холода, болезней и финского террора несколько десятков тысяч гражданского населения!"

А вот выдержка из рассказа Ивана Костина: "Бывшие малолетние узники постепенно становились взрослыми людьми. Они получали образование, надежные профессии, многие из них окончили вузы, стали кандидатами и докторами наук. Работали, воплощали свою мечту в жизнь. Растили детей, а затем в свой черёд дожидались и внуков. Сегодня большинство из них уже люди старшего возраста, а некоторые и преклонного. Но детство, которое было перечеркнуто войной, оставило в их душах отпечаток на всю жизнь. В каждой такой семье есть свой архив, свои семейные предания. Но в то же время у каждого, или почти у большинства бывших малолетних узников, имеется ещё прочный запас душевных сил и неиссякаемого оптимизма, чтобы словом и делом помогать молодому поколению преодолевать временные трудности. Можно ни быть педагогом, ни обладать даром ораторского слова, но моральное право людей этой категории быть советчиками и наставниками таково, что не считаться с ним невозможно". На снимке: 2-ая карельская конференция бывших малолетних узников фашистских концлагерей в апреле 1995 года - финский историк-исследователь Антти Лайне, написавший диссертацию по истории финских концлагерей в период оккупации Карелии Финляндией (справа) и журналист карельского радио А.В.Еремеев.

2-ая карельская конференция бывших малолетних узниковфашистских концлагерей в апреле 1995 года - финский историк-исследователь Антти Лайне (справа) и журналист карельского радио А.В.Еремеев

2-ая карельская конференция бывших малолетних узниковфашистских концлагерей в апреле 1995 года - финский историк-исследователь Антти Лайне (справа) и журналист карельского радио А.В.Еремеев

…Плененное детство... До определённого послевоенного времени дети войны были едва заметным подлеском, заслонённым густым лесом нашего славного воинства, кто всю тяжесть войны вынес на своих плечах, которых уж мало осталось... Потому можно сказать, что те, кто родился, и кому волею судьбы пришлось расти в тяжелейший исторический период - это уже второй эшелон участников войны. И их лица были опалены её пламенем. К ним относится и огромная армия беззащитных детей-сирот, которым тоже надо было выживать в одиночку в опасных для жизни условиях существования! Но если бывшим малолетним узникам сейчас предусмотрены хотя бы какие-то льготы и компенсация, то о детях-сиротах военного времени особенно и не говорят. А ведь им было не легче, и они в то время выжили чудом! Дальше именно они, дети войны, будут нести в XXI веке эстафету огненной памяти. Так и в самой природе - подлесок незаметно стал лесом…

Встреча бывших малолетних узников с фин.журналистами в окт. 1994 в Петрозаводске. Оператор Кари Ахола, К.А.Нюппиева, Т.В.Шляхтенкова, В.А. Новожилов, Л.П. Макеева, журналист "Юлис Радио" Л. Ховинхеймо

Встреча бывших малолетних узников с фин.журналистами в окт. 1994 в Петрозаводске. Оператор Кари Ахола, К.А.Нюппиева, Т.В.Шляхтенкова, В.А. Новожилов, Л.П. Макеева, журналист "Юлис Радио" Л. Ховинхеймо

…Наступила осень 2005 года. Золотая пора. Беру корзину и спокойно, не боясь подорваться на мине, иду в лес, как раз в тех местах Карелии, где когда-то гремели бои, стоял концентрационный лагерь. Натыкаюсь на развалины бывшей тюрьмы - это место и теперь кажется зловещим; на множество заросших окопов, сейчас в них особенно много грибов… Тишина в лесу… 60 лет прошло с тех пор, как кончилась война… Но до сих пор попадаются на глаза скрытые в траве обрывки острой ржавчины - колючей проволоки, как досадное напоминание о жестоком бесчеловечном прошлом.

Тема войны сейчас в мире более чем актуальна. Потому мы не должны забывать историю и факты вплоть до мельчайших подробностей из воспоминаний очевидцев, которым пришлось когда-то пройти через кровавое месиво унижающего уничтожения человечества. Теперь, когда существуют добрососедские российско-финляндские отношения, правдивый подход к описанию тяжёлых событий прошлого не может повредить дружбе народов обеих стран. Ведь речь идёт о содеянном теми, кого уже осудили в Финляндии после войны за совершение преступления. И потому публикации на эту тему сейчас можно рассматривать как желание оказать поддержку всем, кто пережил большую трагедию и остался верным своему Отечеству. Мне странно, как может сейчас новое поколение финнов требовать возмещения ущерба от России? Хочется спросить у них: а как они относятся к судьбам узников концлагерей? А кто же тогда должен возместить ущерб за сломанные покалеченные измученные жизни советских людей, познавших жестокость фашистских концлагерей? Очень жаль, что в Финляндии об этом мало кто думает.

…А не виноваты ли мы в России за то, что финны не хотят об этом думать?

Материал подготовила Елена Мяукина
Карельское землячество

Создано 10 октября 2005   Отредактировано 10 октября 2005